Энциклопедия / Поэты / Cергей Есенин и Вилли Токарев. Цена простоты.
Cергей Есенин и Вилли Токарев. Цена простоты.
Один из современников вспоминает, как Сергей Есенин, услышав имя Райнер Мария Рильке, громко воскликнул: «Вот это да! Женщина – и такие удивительные стихи пишет!» Но мало кто мог бы обмануться кокетством изощренного эстета-имажиниста, несомненно знавшего, кто такой Рильке. Прошло время. Есенин стал предметом интереса академиков в России и за границей, поп-иконой для нового поколения и автором текстов для многих сочинителей и исполнителей романсов.
Романсы эти неравноценны в музыкальном отношении и не всегда достойны поэта. А за поп-иконой порой непросто увидеть глубокое самообразование Есенина, его человеческую и творческую связь с знаковыми фигурами из культурной и политической элиты, его отличное знакомство с языками и искусством Европы, Америки. Токарев видит и то, и другое и советует своим слушателям никогда не забывать о Есенине.
«Возвращение на родину» - так называется известное стихотворение Сергея Есенина, опубликованное им в «троцкистском» журнале «Красная Новь» за 10 лет до рождения Вилли Токарева – в 1924 году. Это одно из стихотворений Есенина, отражающих попытки адаптироваться к социальной и языковой реальности «Руси Советской». Неуверенность лирического героя в своей новой социальной идентификации выражается, отчасти, как эффект неловкого, «расслабленного», местами алогического «разговора в стихах»: «Конечно, мне и Ленин не икона. // Я знаю мир. Люблю мою семью… // Но отчего-то все-таки с поклоном // Сажусь на деревянную скамью».
Можно сказать, что это место звучит несколько неуклюже. В нем есть какая-то трогательная графоманинка, что-то от того феномена стилистического сдвига, который проницательный поэтолог Александр Жолковский трактует как элементы «поэзии литературных персонажей» в творчестве некоторых поэтов эпохи авангарда. Приведенная цитата – это еще не предел, особенно когда речь идет о Владимире Ильиче Ленине, где пафос содержания у Есенина прямо пропорционален комизму выражения: «Не только мы, которым все так близко. // Впадают в диво и слоны, // Как юный мальчик из Симбирска // Стал рулевым своей страны».
Обсуждаемая Жолковским и многими другими исследователями небрежность, «неловкость» стиха – действительно, визитная карточка многих поэтов начала XX века. Энергетика «сдвига», балансирование на грани «поэтического» давало значительный эффект присутствия, ощущение искренности. Вот как, например, балансирует, «маячит» голова героя «на шее ноги» в знаменитом реквиеме Есенина «Черный человек». Попробуем разобраться.
«Голова моя машет ушами, как крыльями птица. // Ей на шее ноги маячить больше невмочь»… Cколько сказано об этой непонятной строчке из «Черном человека». Что такое «на шее ноги»? Никто никогда никому не мог объяснить. А ведь просто сказать, что «образ такой» – это не проходит. У любого сюрреалиста, абсурдиста, любого Хармса какая-то логика все равно должна быть. Пусть логика абсурда, но все вместе должно поддаваться интерпретации. Такой поэт, как Есенин, не может просто так, «на халяву», поставить слова «как попало», а потом сказать, что это «типа образ». Это только графоманы так делают.
Меня удовлетворяет объяснение этого места как сочетания тривиального тропа со случайной путаницей падежей в том месте, где должна была появиться неуклюжая инверсия. В моем понимании, там должно было стоять по смыслу другое словосочетание: *«на ноге шеи». Формально говоря, это такой тип генитивной метафоры, в которой обозначаемое стоит в родительном падеже перед обозначающим. Как, например, «блин луны» или «мяч головы». Но поскольку в данном случае «нога» обозначает «шею» (в соответствии с тем, что «голова» - это «птица», раскачивающаяся на одной ноге), то мы видим небольшое осложнение. Оно заключается в том, что обозначаемое («нога», пусть даже и птичья) и обозначающее («шея») принадлежат к общему семантическому полю («части тела»). Это само по себе создает риск путаницы в трудном месте.
А трудное место в данном случае – это позиция, отведенная для инверсии. «Ей на шеИ ногЕ маячить больше невмочь»: вот как должна была звучать эта строчка по вероятному замыслу поэта, в соответствии с этаким метафорическим четырехгранником: «птица головы устала маячить на ноге шеи». Представим себе такую сонную одноногую птицу, журавля, или цаплю, теряющую равновесие от усталости и как бы соскальзывающую с ноги. Но необходимость инверсии доконала Есенина в этом месте. Когда для ритма пришлось поменять «ногу» и «шею» местами, поэт случайно перепутал падежные окончания, поставив их в соответствии не с логикой образа, а с нейтральным для русского языка порядком слов. Получилось «коряво». Но эта корявость многого стоит. Она передает ощущение «сдвига», усталости, если угодно, и стократ усиливает эффект присутствия лирического «я», «голоса автора».
Сознательно или полусознательно, Вилли Токарев очень часто пользуется этим приемом в своих песнях. Он усиливает «графоманинку» там где нужно, и тонко балансирует «на грани фола», всегда успевая удержаться в рамках общечеловеческого эстетического чувства, к которому он и апеллирует в своих песнях. И один из его непосредственных учителей в этом – вне всякого сомнения – Сергей Есенин.
Статья опубликована: 11 сентября 2006
